Неточные совпадения
Гремят отдвинутые стулья;
Толпа в гостиную валит:
Так пчел из лакомого улья
На ниву шумный рой
летит.
Довольный праздничным обедом
Сосед сопит перед соседом;
Подсели дамы к камельку;
Девицы шепчут в уголку;
Столы зеленые раскрыты:
Зовут задорных игроков
Бостон и ломбер стариков,
И вист, доныне знаменитый,
Однообразная семья,
Все жадной скуки сыновья.
Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и живых,
Слегка обрызнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы
летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.
Крылатые обезьяны, птицы с головами зверей, черти в форме жуков, рыб и птиц; около полуразрушенного шалаша испуганно скорчился святой Антоний,
на него идут свинья, одетая женщиной обезьяна в смешном колпаке; всюду ползают различные гады; под
столом, неведомо зачем стоящим в пустыне, спряталась голая женщина; летают ведьмы; скелет какого-то животного играет
на арфе; в воздухе
летит или взвешен колокол; идет царь с головой кабана и рогами козла.
— Эге! влезла свинья в хату, да и лапы сует
на стол, — сказал голова, гневно подымаясь с своего места; но в это время увесистый камень, разбивши окно вдребезги,
полетел ему под ноги. Голова остановился. — Если бы я знал, — говорил он, подымая камень, — какой это висельник швырнул, я бы выучил его, как кидаться! Экие проказы! — продолжал он, рассматривая его
на руке пылающим взглядом. — Чтобы он подавился этим камнем…
Володя взял меня за руку и хотел оттащить от
стола; но я уже был раздражен до последней степени: схватил
стол за ножку и опрокинул его. «Так вот же тебе!» — и все фарфоровые и хрустальные украшения с дребезгом
полетели на пол.
Однажды у него заболела жена. Он позвал доктора и спросил, чем ее
лечить. Доктор велел сделать ей суп из лягушек. Гальвани велел наловить съедобных лягушек. Ему наловили, убили их и положили к нему
на стол.
Арапов велел позвать к себе «черта» и оторвал кусок бумаги от какой-то тетради; а Розанов присел было
на придвинутое к
столу кресло, но тотчас же вместе с ним
полетел на пол.
Горехвастов, который совсем было и забыл про Флоранс, посмотрел
на меня глазами несколько воспаленными,
на минуту задумался, провел как-то ожесточенно рукою по лбу и по волосам и наконец ударил кулаком по
столу с такою силой, что несколько рюмок
полетело на пол, а вино расплескалось
на подносе.
Сусанна Ивановна томилась по своему Малгоржану и все порывалась
лететь к нему и за ним хоть
на край света; дети забыты, заброшены, занеряшены и неумыты; хозяйство ползет врознь, всякое дело из рук валится; за
столом в горло кусок нейдет, вся домашняя прислуга с толку сбилась и в барских комнатах ходит как одурелая…
Матвей ждал Дыму, но Дыма с ирландцем долго не шел. Матвей сел у окна, глядя, как по улице снует народ, ползут огромные, как дома, фургоны,
летят поезда.
На небе, поднявшись над крышами, показалась звезда. Роза, девушка, дочь Борка, покрыла
стол в соседней комнате белою скатертью и поставила
на нем свечи в чистых подсвечниках и два хлеба прикрыла белыми полотенцами.
Юрий замолчал; крупные слезы градом катились по лицу его. Пораженные неожиданною речью Милославского, все присутствующие онемели от удивления. Несколько минут продолжалось общее молчание; вдруг опрокинутый
стол с громом
полетел на пол, и князь Черкасский, перескочив через него, бросился
на шею к Милославскому.
До чего он мог довести свою бесцеремонность, свидетельствует следующий случай: раз, танцуя в доме Я. И. Пе—
на, Кле—аль
полетел вместе с своею дамою под
стол.
Хозяйка успокоилась, а Павел Петрович подозрительно, с неодобрением покосился
на меня. И в следующую минуту, когда он с блаженным видом поднес к губам рюмку портвейна, я — раз! — выбил рюмку из-под самого его носа, два! — трахнул кулаком по тарелке. Осколки
летят, Павел Петрович барахтается и хрюкает, барыни визжат, а я, оскалив зубы, тащу со
стола скатерть со всем, что
на ней есть, — это была преуморительная картина!
— Братцы, бурмакинские! Ам-ман… Аманывают наших, — кричал Сенька так отчаянно, точно его резали темною ночью
на большой дороге. Певцы кинулись к нему. Молодой человек с кудрявой головой, томившийся за
столом, вдруг вскочил, посмотрел вокруг осоловевшими, почти безумными глазами и толкнул
стол, отчего бутылки и стаканы со звоном
полетели на пол… Все перемешалось и зашумело…
Косым дождем криво
летели монеты, попадая в лица,
на стол, раскатываясь по полу.
Из окна верхнего этажа вниз головою
полетел на мостовую человек, следом за ним упал тяжелый письменный
стол.
В «общую» вошел Августин Михайлыч и хохоча стал рассказывать о чем-то. Володя опять вложил дуло в рот, сжал его зубами и надавил что-то пальцем. Раздался выстрел… Что-то с страшною силою ударило Володю по затылку, и он упал
на стол, лицом прямо в рюмки и во флаконы. Затем он увидел, как его покойный отец в цилиндре с широкой черной лентой, носивший в Ментоне траур по какой-то даме, вдруг охватил его обеими руками и оба они
полетели в какую-то очень темную, глубокую пропасть.
Танечка соскочила со стула, зацепила ложку, уронила, подняла, положила
на край
стола, она опять упала, опять подняла и с хохотом, семеня своими обтянутыми чулками сытыми ножками,
полетела в коридор и в детскую, позади которой была нянина комната. Она было пробежала в детскую, но вдруг позади себя услыхала всхлипывание. Она оглянулась, Вока стоял подле своей кровати и, глядя
на игрушечную лошадь, держал в руке тарелку и горько плакал.
На тарелке ничего не было.